Родилась 5 марта 1986 года в Москве. Стихи пишет с пяти лет. Окончила школу экстерном и в 15 лет поступила на факультет журналистики МГУ. Финалист поэтического СЛЭМа 2006 года.
Писала для газеты «Книжное обозрение», журналов «Cosmopolitan» и «Афиша». В 2003—2004 годах была сотрудником FBI-Press, писала для журналов «Искра-Spark» и «Шик-Magazine». До апреля 2008 года работала в московском музее актуального искусства Art4.ru.

Чревоугодие, мама, излишества, плотские радости и общая бездуховность – это если вкратце, мама, о том, как я тут живу; в Одессе жара, мы ездим на Каролину-Бугаз валяться в песке, обедать пловом с бараниной, жаренным на тандыре, купаться ночью под звездами, прямо в лунной дорожке, чтобы от рук под водой разбегались крошечные сиреневые искорки; я играю в дурака мятыми картами с глазастой местной ребятней от восьми до одиннадцати, и они обставляют меня с цинизмом, какой не должен быть ведом существам двухтысячного года рождения; девочки кормят меня курицей карри, возят на плиты под дельфинарий пить красное и говорить про детство, смотреть современную французскую анимацию, гулять по ночному Приморскому, играть в активити, читать сказки; Маша подарила мне волоокого зайца в трусах, вышитого собственноручно, теперь его зовут Томный Заяц Спокуса, он стоит у меня на подоконнике. Алена с Ваней мне приемная семья, они берут меня с собой к друзьям и родственникам, мы валяемся с Дашкой на заднем сидении алениной машины и в гамаке виллы на Бугазе; Даша качает гамак одной ногой, лежа у меня на плече, покуда в моем любимом романе Жустиниано Дуарте да Роза лупит плеткой-семихвосткой тринадцатилетнюю Терезу Батисту с целью сломить сопротивление юной дикарки; мы ездим с Аленой на базар, где продают черешню-не-отвести-глаз, каждая ягода с птичью голову, двадцать пять гривен килограмм, мы пьем мартини, айсвайн и сухое белое, едим янтык, жареные мидии и молодую картошку в специях; знаешь, как одесситы говорят о еде, мама? Все вот эти «лобанчик», «три полненьких чищеных стерлядочки», «сёмужка», «сомчик», «тюлечка с лучком»? Ты думаешь, можно устоять хоть перед чем-нибудь?

Мама, решительно некогда думать, тем более – страдать; чтобы написать тебе это письмо, мне пришлось слечь с простудой; я валяюсь под санорином и нимесилом в ожидании Таты, Маши и Мики, которые едут из Киева в Одессу в эту самую минуту; на прошлых выходных мы ходили с Татой и Микой на Ланжерон и Морвокзал в ночи, пели песни, ели мороженое, облизывая липкие потеки едва ли не с локтя, смотрели мультики ночь напролет в кинотеатре и бесконечно трындели в ресторанчике под открытым небом, за Оперным театром, покуда пышнотелые одесские невесты, теснимые фотографами, обступали нас, как армия кремовых тортов, со всех сторон. Мы были с Микой и девочками в гей-клубе даже, мама, там танцевали вокруг шеста литые броские блондинки, которые раздевались и оказывались вовсе даже литыми размалеванными блондинами! Буса приезжал с Наташей и Ромой, и Сашу Гетьмана мы встретили с Тоней в Плаза Бич, на afterparty показа модного киевского дизайнера; в общем, редкая по насыщенности и безыдейности жизнь, чистая радость бытия, никаких угрызений; я считаю, один раз за прошедшие нелегкие полтора года, за которые наворочено столько всего, можно побыть счастливым, влюбленным, беспечным подростком – цвета гречишного меда, беспощадно покусанным бугазовскими комарами, в греческих сандалиях и полосатом платье а-ля «рыбачка Соня как-то в мае»; мне двадцать три, но, кажется, такой юной, такой легкой и такой девочкой я еще ни разу не была.

Я тебе не рассказывала, как мы с Алексом сидели в «Золотом Дюке», пели Машу и Медведей и пили куантро, а столик за нами заказал песню Сосо Павлиашвили «Выдумать, хочу тебя сегодня выдумать»? Это уникальная по фоносемантике песня, лирический герой, конечно, не выдумать совсем хочет героиню сегодня, чтоб самому себе завидовать, просто измени пару букв, и все обретет стройность, но дело даже не в этом – кто-то запел ее, начав манерно «Одесса. Аркадия. Море. Раааадовать, хочу тебя сегодня раааадовать» - очень профессионально запел, мама, мы обернулись, сощурились и поняли, что это Витас. Полночи, мама, пропели с Витасом в караоке-баре «Золотой Дюк». Он не на гастролях, мама, он просто тут живет, говорят.

Что еще тебе рассказать? Надо жить у моря, мама, надо делать, что нравится, и по возможности ничего не усложнять; это ведь только вопрос выбора, мама: месяцами пожирать себя за то, что не сделано, упущено и потрачено впустую – или решить, что оставшейся жизни как раз хватит на то, чтобы все успеть, и приняться за дело; век пилить ближнего своего за то, какое он тупое неповоротливое ничтожество – или начать хвалить за маленькие достиженьица и победки, чтобы он расцвел и почувствовал собственную нужность – раз ты все равно с ним, и любишь его, зачем портить кровь ему и себе? Говорить «конечно, ты же бросишь меня», и воскликнуть торжествующе «так я и знала!», когда бросит, - или не думать об этом совсем, радоваться факту существования вместе, делать вместе глупости и открытия и не проедать в любимом человеке дыру по поводу того, что случится или не случится? Всегда говорить «я не смогу», «глупо даже начинать» - или один раз наплевать на все и попробовать? И даже если не получится – изобрести другой способ и попробовать снова? Считать любого, кто нравится тебе, заведомо мудаком и садистом, складывать руки на груди, язвить, ухмыляться, говорить «переубеди меня» - или один раз сдаться и сказать «слушай, я в ужасе оттого, сколько власти ты имеешь надо мной, ты потрясающий, мне очень страшно, давай поговорим»? Быть всегда уперто-правым, как говорит Алена, и всем в два хода давать понять, кто тут босс – и остаться в итоге в одиночестве, в обнимку со своей идиотской правотой – или один раз проглотить спесь, прийти мириться первым, сказать «я готов тебя выслушать, объясни мне, что происходит»? Раз уж ты все равно думаешь об этом днями напролет? Быть гордым и обойденным судьбой, Никто-Меня-Не-Любит-2009 – или глубоко вдохнуть и попросить о помощи, когда нужна, - и получить помощь, что самое невероятное? Ненавидеть годами за то, как несправедливо обошлись с тобой – или, раз это так тебя мучает, один раз позвонить и спросить самым спокойным из голосов «слушай, я не могу понять, почему»? Двадцать лет убиваться по ушедшей любви – или собрать волю в кулак, позволить себе заново доверяться, открываться, завязать отношения и быть счастливым? Во втором гораздо больше доблести, на мой взгляд, чем в первом, для первого вообще не требуется никаких душевных усилий. Прочитать про себя мерзость и расстроиться на неделю – или пожать плечами и подумать, как тебе искренне жаль написавшего? Страдать и считать, что мир это дрянная шутка Архитектора Матрицы, тыкать в свои шрамы как в ордена, грустно иронизировать насчет безнадежности своего положения – или начать признаваться себе в том, что вкусное – вкусно, теплое – согревает, красивое – заставляет глаз ликовать, хорошие – улыбаются, щедрые – готовы делиться, а не все это вместе издевка небесная, еще один способ тебя унизить? Господи, это так просто, мама, от этого такое хмельное ощущение всемогущества – не понимаю, почему это не всем так очевидно, как мне; все на свете просто вопрос выбора, не более того; не существует никаких заданностей, предопределенностей, недостижимых вершин; ты сам себе гвоздь в сапоге и дурная примета; это ты выбрал быть жалким, никчемным и одиноким – или счастливым и нужным, никто за тебя не решил, никто не способен за тебя решить, если ты против. Если тебе удобнее думать так, чтобы ничего не предпринимать – живи как жил, только не смей жаловаться на обстоятельства – в мире, где люди покоряют Эвересты, записывают мультиплатиновые диски и берут осадой самых неприступных красавиц, будучи безвестными очкастыми клерками – у тебя нет права говорить, будто что-то даже в теории невозможно. Да, для этого нужно иметь волю – нужно всего-то выбрать и быть верным своему выбору до конца; только-то. Вселенная гибкий и чуткий материал, из нее можно слепить хоть Пьяцца Маттеи, хоть район Солнцево – ты единственный, кто должен выбрать, что лепить. Я считала, что это с любыми материальными вещами работает, только не с людьми; хочешь денег – будут, славы – обрушится, путешествий – только назначь маршрут; но события последних недель доказывают, мама, что с людьми такая же история, будь они трижды холодными скалами, колючими звездами – просто перестань считать их колючими звездами и один раз поговори, как с самим собой, живым, теплым и перепуганным – вот удивишься, как все изменится.

Преобразится, мама.

Психотерапия и литература несовместимы, мама – мне ни о чем не пишется, потому что мне все понятно; поэт работает с данностью, в которой он бессилен что-либо изменить – разве только рассмотреть в ней, мглистой, какие-то огни, силуэты и очертания; психотерапевт говорит – да включи ж ты свет и перестань морочить мне голову. Ищущий обретает, красота в глазах наблюдающего, мысль материальна, жизнь прекрасна и удивительна – вообще никакого сюжета, мама, хоть ты разбейся. Так Сережа Гаврилов уехал в Гоа писать две истории про трагедии отношений – вернулся черный, счастливый и не написавший ни строчки, «потому что, Полозкова, никаких трагедий в отношениях не бывает вообще; это мы просто не можем жить, чтобы не ебать кому-нибудь мозг».
В этом самом месте придется прерваться, мама, потому что позвонила Эля, пропавшая на два дня, доложила, что жива, ржет, обещает пикантные секреты; у меня нет стиральной машины дома, поэтому раз в несколько дней я беру тючок с бельем, как сиротка, и иду к Эле через улицу стираться. Приезжают мои прекрасные киевляне, а у меня ни одной чистой футболки, позор. Обнимаю тебя всю и не думай ничего дурного; мы везучие, всесильные и на самом деле никогда не расстаемся, вот правда.

Дочь.